Тут, должен сознаться, я сочувствую департаменту, так как сам не вижу, как можно заставить Детей подчиняться тем или иным правилам, если они не желают этого делать.
Мистер Либоди захрустел суставами пальцев. Выглядел он жалким и бессильным.
— Но что-то же надо делать! — вновь и вновь повторял он. — Произошли ужасные события, доведшие напряженность до точки кипения, теперь нам угрожает взрыв, в любую минуту! Вот и сейчас почти все мужчины деревни собрались в «Косе и камне». Никто их туда специально не созывал. Они пришли в трактир по собственному почину, а женщины в это время бегают из дома в дом, собираются группами, шепчутся. Мужчины-то всегда ждали только предлога, вроде сегодняшнего.
— Предлога? — вмешался я. — Признаться, не вполне понимаю…
— Кукушата, — объяснил Зиллейби. — Неужели вам неясно, что мужчины с самого начала невзлюбили Детей? Личина доброжелательства, которую они носили, — это ведь только ради женщин. Если учитывать, что где-то в подсознании у мужчин накрепко застряла идея насилия, совершенного над их женами, то такая личина даже делает им честь, хотя, возможно, подобные чувства еще подкреплялись и личным опытом в духе Гарримана, что заставило их страшиться Детей, как огня.
Женщины — во всяком случае, большинство — чувствуют себя иначе. Теперь они уже не сомневаются, что с биологической точки зрения Дети вовсе не их дети, но все женщины претерпели тяготы и муки, вынашивая их, так что даже если они с отвращением относятся к факту имплантации (а с некоторыми дело обстоит именно так), то все равно между женщинами и Детьми существуют некие узы, которые не могут быть так просто разорваны и позабыты. Есть и другие женщины — возьмите, например, мисс Огл. Даже если бы у Детей были рога, хвосты и раздвоенные копыта, мисс Огл, мисс Лэмб и еще кое-кто все равно боготворили бы их. От мужчин же в наилучшем случае можно ожидать лишь снисходительного терпения.
— Все это очень сложно, — сказал мистер Либоди. — Тут ведь по живому режутся установившиеся семейные связи. Вряд ли найдется хоть один мужчина, которому сам факт существования Детей не был бы противен. Мы все время старались сглаживать острые углы, и, пожалуй, только этого нам удалось добиться. А в глубине все время что-то тлело.
— И вы думаете, что случай с этим Паули сыграет роль сквозняка, раздувающего огонь?
— Очень может быть. А если не этот случай, то какой-нибудь другой, — глухо сказал мистер Либоди. — Надо что-то предпринять, пока еще не поздно.
— Ничего не поделаешь, старина, — отозвался Зиллейби. — Я говорил вам это и раньше, теперь пришло время убедиться в моей правоте. Вы творили чудеса, стараясь добиться худого мира, который лучше доброй ссоры, однако ничего прочного ни вы, ни мы сделать не смогли и не сможем, ибо инициатива находится не в наших руках — она в руках Детей. Думаю, я понимаю их не хуже любого другого. Я учил их и изо всех сил старался понять их психологию еще с тех времен, когда они были ползунками, но практически почти ничего не достиг; тот же результат у преподавателей в Грейндже, хотя они всячески скрывают это из самолюбия. Мы даже не можем предвосхитить реакцию Детей, ибо не понимаем — разве что в самом общем виде, — чего они хотят и о чем думают. Между прочим, а что с тем парнишкой, в которого стреляли? Ведь его состояние может сыграть ключевую роль в дальнейшем развитии событий.
— Дети не разрешили его увезти. Машину «скорой» отослали обратно. За ним ухаживает доктор Андерби. Предстоит извлечь довольно много картечин, но доктор думает, что все обойдется, — ответил викарий.
— Надеюсь, мнение доктора подтвердится. Если же нет — боюсь, на нас обрушится кровавая вендетта, — промолвил Зиллейби.
— У меня такое впечатление, что это уже случилось, — мрачно заявил мистер Либоди.
— Еще нет, — стоял на своем Зиллейби. — Для вендетты требуются две стороны, пока же агрессия исходит только от деревни.
— Уж не собираетесь ли вы отрицать тот факт, что Дети убили двух мальчиков Паули?
— Не собираюсь. Но это не агрессия. У меня ведь есть кое-какой опыт общения с Детьми. В первом случае, когда был ранен один из них, их действия были автоматической реакцией — ударом на удар. Во втором — самозащита. Не забывайте, что у Дэвида была двустволка, то есть один патрон в запасе. В обоих случаях реакция Детей была слишком жесткой, я согласен, но по сути своей это было ответное, а не преднамеренное убийство. Оба раза Детей спровоцировали, а вовсе не они выступили в роли агрессора. Если говорить по правде, то именно Дэвид Паули пытался совершить преднамеренное убийство.
— Если кто-то собьет вас машиной и вы в отместку его убьете, — воскликнул викарий, — это, я полагаю, и будет предумышленным убийством, которое, как мне кажется, можно рассматривать и как провокацию. Ведь Дэвид Паули был спровоцирован. Он ждал от закона правосудия; когда закон обманул его надежды, он взял отмщение в свои руки. Разве это предумышленное убийство? А может, попытка добиться справедливости?
— Нет, — твердо стоял на своем Зиллейби, — тут была вендетта, а не правосудие. Дэвид пытался убить одного из Детей, выбрав его наугад, за дело, совершенное коллективом. Что все эти инциденты показывают четко, мой дорогой викарий, так это то, что законы, разработанные одним видом существ для удобства этого вида, по своей природе исходят из возможностей, присущих данному виду, и, значит, против видов с другими характеристиками они применяться не могут.
Викарий уныло покачал головой.
— Не знаю, Зиллейби, просто не знаю… Я в полной растерянности. Не уверен даже в том, можно ли вообще кого-либо обвинять в убийстве Детей.
Зиллейби вопросительно поднял брови.
— «И решил Господь, — цитировал мистер Либоди, — сотворить человека по образу и подобию своему». Хорошо. Но кто же тогда эти Дети? Кто они такие? «Образ» не означает лишь внешнее сходство, иначе любая статуя могла бы считаться человеком. Под этим словом подразумевается внутренний образ — дух, душа. Но вы доказали мне, и ваши доказательства были убедительны, что Дети не имеют индивидуальной души, они обладают одной женской душой и одной мужской, причем каждая из них гораздо сильнее, чем мы можем себе представить, и каждая обитает в отдельных членах этих двух групп. Так что же они в таком случае?
Они не могут быть тем, кого мы именуем человеком, — их внутренний облик совершенно иной. С genus homo[20] они сходны лишь внешне, но не по своей внутренней природе. И поскольку они принадлежат к другому роду, а убийство, по определению, есть уничтожение кого-то, принадлежащего к тому же роду, что и убийца, то может ли уничтожение одного из «них» одним из «нас» считаться убийством? По-видимому, нет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
